November 22nd, 2013

Когда кончатся нефть и газ

Оригинал взят у matveychev_oleg в Когда кончатся нефть и газ
Страна, как развалившийся барин, почивает на диване, питаясь соленьями и вареньями из старых запасов

Начало сентября я провёл в настоящей русской деревне. Выйдешь в поле – опьянеешь от ароматов: тысячелистник, клевер, чабрец, зверобой – настоящая зелёная аптека. А дальше малахитовой стеной высятся густые брянские леса, спасшие тысячи русских людей.


Трапезничали во дворе под раскидистой яблоней. Убирая со стола, я смахнул остатки хлеба в мусор. И тут же услышал от бабушки:

– Ты что делаешь, внук? Страшный грех – хлеб выкидывать!

– Это же крошки, ба!

– В Сталинграде такие были бы счастьем!

Истории про отношение к хлебу во время войны я слышал часто. Но в такие моменты почему-то всегда вспоминал роман «Сердца четырёх» Сорокина. То место, где ветеран рассказывает мальчику о хлебе, а затем начинается постмодернизм. Наверное, потому и не трогает меня подобное, не будоражит сознание:

– Знаю, знаю, ба…

На следующий вечер, когда ситуация повторилась не только с хлебом, но и с остатками еды, дед предложил прогуляться к озеру. И рассказал историю. Рассказал судорожно, болезненно, точно девица, которая никак не разродится.

Продовольственные бригады пришли в поволжское село, где он жил, в тридцать втором. Реквизировать хлеб. Подчистую. Искали даже в отхожих местах, тыча палками с желобами; попадёт зёрнышко – будешь наказан.

Есть стало нечего. Разваривали лебеду, толкли бунзуки, ловили сусликов, а после перешли на лягушек. Ими часто травились, но всё равно ели.

После, когда не осталось ни травы, ни лягушек, начали пухнуть с голоду. Превращаться в мешковидные тромбы. И умирать. Дизентерия, тиф, малярия. Пожарные команды сваливали трупы в ямы. К мёртвым попадали живые. Попадали и пытались есть. За каннибальство вешали, но он стало нормой.

Дед, семилетний пацан, пришёл домой, на печке лежит распухшая мать, стонет:

– Я тебя съем…

В слёзы, рыдания. Хорошо, что отец подоспел. Забрал. Сели у соседей, стали думать, как выжить. И тут одна древняя бабка вспомнила: «Идите на кладбище. Я видела, как там поповскую жену хоронили. На ней золото было».

Пошли на кладбище. Отыскали, раскопали могилу. На трупе – кольцо, крестик, серьги; всё золотое, массивное. Надо идти до ближайшей управы, обменивать. Золото сдали, а взамен получили два пуда зерна, два килограмма селёдки, одну сайку хлеба и кусок масла. Тем и выжили.

– А ты фыркаешь, – закончил рассказ дед, – то не ем, это не буду, да все объедки выкидываешь…

Он договорил и пошёл спать. А я сидел, думал, сколько всё это: масло, селёдка, зерно, хлеб – может стоить сейчас? Какие эмоции вызовет?

В телепередаче «Наша Раша» есть два бомжа Борода и Сифон, обитающие на помойке и регулярно потребляющие «Хеннеси» с пармезаном. Гротеск, конечно, но в каждой шутке – лишь доля шутки. Не зря, собственно, говорят: «Самые богатые люди занимаются мусором». Ещё бы, такой полигон для заработка.

Сижу в гостях, день рождения отмечаем. После застолья помогаю убраться. Хозяйка сваливает остатки с тарелок в мусорное ведро. На мой удивлённый вопрос «может, собаке отдать?» реагирует болезненно, нервно. И, правда, у них шпиц отварную печёночку наворачивает, а тут я со своими советами. Нет, прошли времена, когда Вера из «Вокзала на двоих» остатки по судочкам аккуратно раскладывала. Теперь это и не еда уже вовсе. Хоть и можно такими объедками половину детей Замбии накормить.

Ощущение такое, словно большинство русских превратилось в хохлов (не в украинцев, а именно в хохлов), которые если не съедят, то понадкусывают. А после выкинут как использованное.

И бабушка не скажет, что грех – хлеб выкидывать. И дедушка историй им не расскажет. А если кто и заговорит, то слушать не будут. Даром, что своего ума – на пентхаусы, иномарки и айфоны ведь заработали – хватает. Ну а хлеб, что за еда? Тут деликатесы, гарсон, подавай.

Заели, очаровали вау-факторы по Пелевину, потому и фотографируют то, что едят.

Collapse )